Алексей Засыпкин (a_fixx) wrote,
Алексей Засыпкин
a_fixx

Category:

О стихотворении Лермонтова "Смерть поэта" (А. Машевский)

Стихотворение "Смерть поэта". Беловой автограф. 1837.


Алексей Машевский (р. 1960)
Культуролог, поэт, эссеист. Руководит просветительским проектом "Нефиктивное образование" в Санкт-Петербурге, читает лекции по истории культуры и литературы.

подробнее >>



«С Лермонтовым приходит в русскую литературу совершенно особый тип работы со словами, с текстом. Вас должно было уже насторожить, когда я сказал, что треть текстов его ранних романтических поэм и стихов – это заимствования. То есть, что это означает? Это означает, что выбирается из других поэтов то, что кажется тебе красивым, эмоционально окрашенным, значимым, и дальше из этого создаётся такая солянка. Что объединяет эту солянку? Почему это, вообще говоря, производит впечатление? Сейчас попытаемся разобраться. И попытаемся разобраться на примере стихотворения, вам, конечно, знакомого, ибо с этого стихотворения, как считается, и начинается настоящий Лермонтов ("смерть Пушкина разбудила Лермонтова" и т. д.). Это, конечно, "Смерть поэта". Я предлагаю вам это стихотворение, довольно длинное, прочитать сначала целиком, а потом спокойно и внимательно – по частям, и попытаться разобраться, что здесь происходит. Итак, "Смерть поэта".

Текст стихотворения >>

На что хочу обратить внимание? Вообще говоря, стих, которым здесь пользуется Лермонтов, – стих довольно прихотливый. Меняется длина строки, отчасти даже меняется размер. И вообще, такой свободный стих используется, например, в элегиях. Это, в принципе, как бы элегический стих, да и вообще "Смерть поэта" формально обращается к жанру элегии, но от жанра элегии отличается одной существеннейшей чертой. Дело в том, что любое элегическое стихотворение, даже повествуя о каких-либо грустных вещах, оно так или иначе должно было выдержано быть, скажем так, в духе примирительной грусти, светлой грусти, такой печали, которая гнетёт сердце героя, но тем не менее – грусти, а не того, что́ мы имеем здесь. А здесь мы имеем бурю, мы имеем страсть, возмущение, и, честно говоря, когда ты читаешь это стихотворение... Причём, хочу сказать, что до Лермонтова русские поэты вот такой бури, почти истерики, в своих стихах не устраивали.

И вот эта яркая, бьющая через край эмоциональность, она и является, на самом деле, главным организующим принципом этого стихотворения. А зачем она ему? При этом замечу: сейчас мы начнём читать его иначе, а точнее, не читать, а просто обращать внимание на то, как это внутри сделано, и станет, например, понятно, что, вообще-то говоря, всё это пишется с холодной головой (ну, достаточно холодной головой). Более того, это пишется с точным учётом того, что писалось до тебя. И какие-то стилистические приёмы и даже целые образные блоки Лермонтовым заимствуются. Но на поверхности выступает страсть, безумная эмоциональная энергия. Она Лермонтову нужна для того, чтобы мы прежде всего на неё-то внимание и обратили. Она ему нужна для того, чтобы мы... как, знаете, человек не в себе, выходит и начинает что-то говорить, и вы уже не очень обращаете внимание на то, что́ он говорит, но зато очень чётко реагируете на то, как он говорит. И вот эта эмоциональность другого человека говорящего, она нас до какой-то степени захватывает и подавляет. Вот главным принципом ранней лермонтовской лирики и станет такое прямое эмоциональное воздействие на слушателя, который из-за этого суггестивного воздействия фактически лишается возможности спокойно расслышать, что говорится. Потому что если вы начинаете спокойно пытаться расслышать, что говорится, то вы обнаружите, что всё знаменитое лермонтовское стихотворение "Смерть поэта" является набором штампов, не более того. Просто штамп на штампе сидит и штампом погоняет. Посмотрите внимательно.

"Погиб поэт! — невольник чести" – штамп. "Пал, оклеветанный молвой" - штамп ("оклеветанный молвой"). Дальше невозможная совершенно строчка: "С свинцом..." Ну уж хоть "со свинцом", но – "с свинцом"! Обращаю ваше внимание: когда мы читаем это эмоционально, то даже спотыкаясь на этом "с свинцом", только как бы дополнительно ещё себя заводим. "...И жаждой мести" - штамп. "Поникнув" (ну, конечно) "гордой головой". "Не вынесла душа поэта" (естественно) "позора мелочных обид, / Восстал он против мнений света" (ещё один штамп) и так далее.

И вот эти штампы, которые, казалось бы... ну, что такое штамп в любом лирическом стихотворении – это мёртвое место, это место, которое неконтролируемо заимствуется у других и используется просто потому, что кажется, что так поэтично. Но, друзья мои, я скажу, более того, когда ты читаешь это стихотворение Лермонтова, ты, например, обнаруживаешь, что Михаил Юрьевич в это время Пушкина даже не понимает совершенно, потому что если бы Пушкин услышал, что тут про него говорит Лермонтов, он просто стал бы крутиться в гробу, потому что ни много ни мало Лермонтов его в этом стихотворении сравнивает с Ленским:

И он убит — и взят могилой,
‎Как тот певец, неведомый, но милый,
‎Добыча ревности глухой,
‎Воспетый им с такою чудной силой,
Сраженный, как и он, безжалостной рукой.


В то же самое время поэт Владимир Ленский в "Евгении Онегине" – это есть предмет откровенной иронии Пушкина, ну, по крайней мере, иронии по поводу того, каков поэт этот молодой Владимир Ленский. Пушкин так и пишет:

Так он писал темно и вяло
(Что романтизмом мы зовем,
Хоть романтизма тут нимало
Не вижу я...


Короче говоря, оказывается, что Лермонтов и не очень даже пытается разобраться, в каких соотношениях находится Пушкин и его персонаж. И – не важно, потому что Лермонтова это совершенно не волнует в данный момент, ибо не о Пушкине это стихотворение вообще. Пушкин здесь – сторона, это десятый вопрос, что там с Пушкиным. А что самое главное, что выходит на первый план? А вот его бунтующая, возмущённая эмоция, протестная эмоция, с которой он обращается к мирозданию.

Далее, я сказал, мы обнаружим с вами, что самым удивительным образом в подоплёке этой эмоции лежит в том числе просто совершенно чёткое знание русской литературы и использование показавшихся нужными мест из этой самой литературы. Например, там, где он пишет:

И, прежний сняв венок, — они венец терновый,
Увитый лаврами, надели на него,
‎Но иглы тайные сурово
‎Язвили славное чело.


Что это такое? Это парафраз из стихотворения Жуковского "К кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину", в котором говорится о смерти поэта, драматурга Озерова. Там такие строчки:

Зачем он свой сплетать венец
Давал завистникам с друзьями?
Пусть Дружба нежными перстами
Из лавров сей венец свила —
В них Зависть терния вплела;
И торжествует: растерзали
Их иглы славное чело —
Простым сердцам смертельно зло:
Певец угаснул от печали.


И дальше там, между прочим, даже будет в этом послании намечено и дальнейшее развитие лермонтовского стихотворения, потому что Жуковский там будет писать так: "Потомство грозное, отмщенья!.." И вот отсюда возникает бунтующая, заключительная часть стихотворения Лермонтова: "А вы, надменные потомки..." Причём, обращаю ваше внимание, что если это дело внимательно читать, то поначалу даже непонятно, как это написано. Вот попытайтесь понять эту фразу: "А вы, надменные потомки / Известной подлостью прославленных отцов". Сначала ты думаешь, что опечатка, и думаешь: наверное, "надменные потомки известной подлости прославленных отцов". Нет, "подлостью". И потом, наконец, осознаёшь, что перед тобой чудовищная инверсия, которую вообще прочитать невозможно, а именно: "потомки отцов, прославленных известной подлостью", – все слова переставлены. Что это такое? На самом деле, это типичная риторическая фигура, взятая ещё из риторической поэзии XVIII века, очень любившей всевозможные инверсии, риторические вопросы, обращения и тому подобные вещи. Зачем всё это? Почему? Да по одной простой причине: именно вот этот мощный, серьёзный, эмоциональный напор и позволяет юному Лермонтову набивать свои стихи фактически конгломератом штампов. Как устроено фактически это стихотворение? Оно устроено так, что при эмоциональном воздействии на читателя слух читателя не успевает сконцентрироваться на каких-то отдельных словах. Идут какие-то эмоциональные блоки, на фоне этих блоков всплывают отдельные яркие формулы или фразы, которые фиксируются вашим сознанием – типичный риторический приём, приём красивой возбуждающей речи. И вот под эту красивую, возбуждающую речь подкладывается, в сущности, только одно: вот что здесь подлинно в этом стихотворении, что позволяет его воспринимать как действительно откровение? Подлинно одно – моделирование собственной эмоциональной стихии.

И вот это, по сути дела, и было открытием Лермонтова. Открытием удивительным, к которому пытались подойти многие в русской литературе как раз в 20–30-е годы XIX века, и по-настоящему удалось это только ему, ибо в это время в русской литературе, так же, как и во всей европейской литературе, идёт борьба за романтизм. Центральной же проблемой романтизма становится проблема личности, проблема уникальной, бунтующей личности, оставшейся один на один с миром, который не принимает, не понимает её, не разделяет её высокого значения, её страстей, её желаний. Несчастная любовь, фактически. Это было ясно, и многие этого хотели. Со своей стороны, такое примерно пытался сделать ранний романтик в русской литературе Александр Бестужев. Одоевский может быть назван среди поэтов, которые шли в этом направлении. Безусловно, в этом направлении развивался очень известный поэт того времени Подолинский. Какие-то элементы подобного романтического миросозерцания мы встречаем у Жуковского и у Пушкина 20-х годов. Но Пушкин никогда в своих стихах даже романтического периода не был так маниакально зациклен на себе. Лермонтов же делает удивительное открытие – он находит тот стержень, на котором теперь может держаться в его поэтической системе всё, что хотите, – любая тема, любое эмоциональное окрашивание, любая лексика, которые, вообще-то говоря, при бесконтрольном соединении друг с другом должны были бы обратиться просто в чистую эклектику: вот у одного что-то взяли, у другого, и это хорошо, и это нам годится, всё вместе перемешали, получилась эклектика. А у Лермонтова не получается эклектики, потому что найден какой-то новый системообразующий принцип, который всё это объединяет. Уже по "Смерти поэта" стало более менее ясно, что́ объединяет.»

Из лекции о Лермонтове (2010)

«Лермонтов, как всегда, пишет о самом себе: в каком именно он, Лермонтов, находится, состоянии, узнав о смерти Пушкина. Происходит интересное слияние, когда чисто лирический, субъективный мотив, момент становится одновременно гражданским. Поскольку это событие не личного, а общественного значения, он пишет о переживаниях и страсти практически любого из граждан.

Интересным образом и клише, взятые Лермонтовым у самого Пушкина ("невольник чести" из "Кавказского пленника", "поникнув гордой головой" отсылает к "Поэту" Пушкина - "не клонит гордой головы"), накладываются на тему стихотворения. <...>

На самом деле это площадка, которая покрыта неравномерным светом, это театральное действие, в котором в тени быстро движутся какие-то субстанции, актёры, персонажи, но в какой-то важный момент луч прожектора выхватывает одну маску, и мы видим лицо ужаса или гнева, или радости, или страдания, и вот это суггестивное движение в темноте и подводит нас к вершинному, подсвеченному слову.»

Из курса "Лекции по истории русской поэзии"


Фрагмент лекции о Лермонтове (29.04.2010)

Tags: 1830-е, XIX век, Лермонтов, Машевский, Пушкин, видео, выписки и записки, конспекты и расшифровки, литература, поэзия
Subscribe

Posts from This Journal “поэзия” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments